KPATEP * Библиотека "Горное дело" * Йокаи Мор "Черные алмазы"

Черный пейзаж

Перед нами зияет глубокая пещера.

Стены и своды ее черны, словно темноте мало того, что пещера подземная. Они из каменного угля. Дно пещеры - большое, тоже черное зеркало. Это озеро, гладкое, как сталь.

Одиноко плывущий огонек отбрасывает на зеркальную гладь рассеянный свет прикрытой проволочной сеткой лампочки Дэви. В узкой лодке сидит гребец.

Душегубка скользит в неверном свете, в котором можно различить поднимающиеся из воды озера до сводчатого потолка пещеры высокие массивные колонны, стройные, как пилоны мавританского дворца. Эти колонны наполовину белые, наполовину черные. До определенной черты они словно из вороненой стали, а выше ее светлеют.

Что это за колонны?

Это стволы окаменевших пальм и пиний - на них еще можно различить чешуйки и годовые кольца.

Как они попали сюда? Такие окаменевшие прямоствольные гиганты обычно встречаются в слоях над каменноугольными шахтами, но как они оказались здесь, внизу? Ведь каменный уголь и эти стволы принадлежат разным эпохам. Как же получилось, что они образовали целую колоннаду в этой каменноугольной пещере?

Вероятно, когда-то каменный уголь сам по себе воспламенился и горел до тех пор, пока эти окаменевшие колоссы из обызвествленной почвы находившегося над пещерой слоя не рухнули вниз. Огонь не причинил им вреда, они так и остались скалами.

Угольные шахты часто загораются сами по себе, причину этого знает каждый новичок; но отчего пожар в них затухает? Никто не может ответить на этот вопрос.

Лодочник, сидящий в узкой душегубке, взмахивает веслами и гонит свой челн по воде то в одну, то в другую сторону.

Это бледный мужчина лет тридцати, с редкой бородкой, узкие губы придают его лицу холодную серьезность, а густые брови и высокий лоб с выдающимися надбровными дугами говорят о том, что он глубокий мыслитель. Его густые, черные волосы ничем не покрыты, - воздух под сводами душный и теплый, в шапке он здесь просто бы не выдержал.

Что ему тут нужно?

Человек гонит лодку по черной зеркальной глади, поднимая фонарь, осматривает черные стены, словно ищет на них буквы, тайные письмена, которые один миллиард лет оставил в наследство другому.

И он находит эти буквы.

Несколько отпечатков листьев первобытных деревьев выступают на черных стенах. Драгоценное сокровище.

В другом месте ему попадаются неизвестные кристаллы, которым наука еще не дала наименования, дальше он натыкается на незнакомый конгломерат, состоящий из различных руд, металлов, камней, на какую-то новую, сплавленную огнем безымянную массу. Это тоже кое о чем говорит.

Воды озера мало-помалу покрывали колонны слоем мелких кристаллов. По этому слою также можно кое-что узнать.

Дело в том, что само озеро - феномен. Воды его то прибывают, то убывают. Дважды в сутки озеро исчезает совсем и дважды вновь наполняет свой бассейн. В урочный час с рокотом и урчаньем оно выступает из глубокой подземной расщелины и с шумом заливает бассейн; постепенно вода поднимается до той черты, где колонны начинают светлеть, и там замирает - в течение двух часов озеро неподвижно. А потом вода снова начинает опадать и вскоре опять исчезает, уйдя в таинственные норы, из которых ранее появилась. В оставшемся иле часто можно найти куски янтаря и зубы акул - свидетельство существования дремучих лесов и глубоких морей.

Гребец ждал, пока вода спадет совсем и он с лодкой окажется на дне бассейна.

Остатки черной воды медленно всасывались в расщелину каменноугольной скалы.

Лодочник снял пиджак, сапоги и остался в синей рубахе и штанах из грубого полотна. Потом он привязал к поясу кожаную сумку, положил в нее долото, молоток, подвесил к ремню лампочку Дэви и полез в узкую, низкую щель.

Он отправился вслед за исчезнувшим озером.

Он отважно обходил коридоры этого дворца смерти. Нужно было обладать стальным сердцем и ясной головой, чтобы осмелиться туда спуститься и в одиночестве, на свой страх и риск, пытаться проникнуть в мир спящих уже целые тысячелетия великих чудес вечной природы.

И у этого человека хватало смелости.

Он спускался в подземелье не первый раз и проводил там много времени. Иногда по два-три часа кряду.

Если бы кто-нибудь ждал его наверху - жена, ребенок, слуга или собака, - они приходили бы в отчаяние от его отсутствия.

Но его не ждал никто, разве только глубокая ночь.

А исчезающее озеро капризно! У него не было определенного срока для отдыха. Иногда перерыв длился два часа, иногда три, а иной раз вода возвращалась и час спустя. Горе храбрецу, которого она застигнет в узких норах таинственного лабиринта!

Но лодочник уже изучил капризы озера - они с ним были старыми знакомыми. Человеку были известны признаки, по которым можно было судить, когда кончится перерыв. Он ощущал подземный ветер, который предшествовал приходу озера. Если бы он дожидался, пока услышит голос озера, он бы погиб. После рокота и урчания, доносившихся из расщелины, до начала подземного прилива уже оставались считанные минуты.

В темноте послышались какие-то призрачные шорохи, похожие на долгие вздохи, - казалось, это дальнее дуновение ветра, звучание статуи Мемнона на рассвете.

Вскоре после этого в расщелине скалы показался едва различимый свет, а спустя несколько минут вылез и таинственный подземный исследователь.

Лицо его было бледнее, чем раньше, а лоб блестел от пота. Там, внизу, воздух был еще более спертым, а быть может, пот выступил у него на лбу от страха.

Он сел в лодку и бросил в нее набитую сумку.

И едва он вылез из норы в скале, как сразу же в желудке горы раздались урчанье и клекот, а из расщелины с рокотанием выплеснулась первая черная волна, тотчас же заполнившая дно бассейна. Наступил минутный перерыв. Затем последовало второе извержение пены, а вслед за ним из глубокой щели с силой забила вода. Бассейн быстро наполнялся, водное зеркало поднималось. Какое-то время на гладкой поверхности возле стены еще виднелся источник стремительного прилива, потом зеркало разгладилось и тихо, незаметно продолжало подниматься до той черты на колоннах, выше которой они светлели. Лодка с сидящим в ней человеком, словно сказочный подземный призрак, колыхалась на воде, погрузившись в нее всего на одну четверть. Вода, насыщенная металлическими окисями, была тяжела, как руда.

Но теперь человек, сидевший в лодке, не следил ни за водным зеркалом, ни за таинственными знаками на стенах: он с тревогой наблюдал за воздухом и даже проверил замок проволочной сетки у своего фонаря - не открылся ли он?

Лампочка была окружена большим ореолом пара.

Воздух в подземной ночи принял какой-то синеватый оттенок.

Лодочник знал, что это значит!

Внутри лампочки Дэви вспыхивали искры пламени, иногда вспышки бывали сильными, и тогда проволока, раскаляясь, светилась красным светом.

Под землей разгуливали ангелы смерти!

Два призрака живут в пустотах угольных шахт: два свирепых духа, слуги смерти.

Один из них «взрыпад», другой - «гретан».

Я придумываю новые слова только в случае крайней необходимости. На сей раз я вынужден это сделать.

Мне нужно дать наименование таким величинам, которые еще не были известны Париз Папаи {Ференц Париз Папай (1694-1716) - знаменитый врач, переводчик и лингвист} и Мартону {Йожеф Мартон (1771-1840) - профессор венгерского языка и литературы в Венском университете. Его языковедческие работы и словари в свое время были широко известны.}. Это призраки штолен.

По-немецки их называют «das schlagende Wetter» и «das böse Wetter» {«Разящая буря» и «злая буря»}.

Первое название я сочинил, скомбинировав части слов «взрываться» и «падать», а второе составил из старых понятий - гремучий газ и метан. На поверхности земли эти названья употребляются редко, зато пусть они послужат под землей.

Два этих призрака - грозные властители каменноугольных шахт.

Гретан подкрадывается незаметно, душным тяжелым паром сдавливает грудь, ходит по пятам за шахтерами, заставляет их умолкать, наслаждается их страхом; он не оставляет рабочих, когда они трудятся, не отстает от них, а попугает, помучит как следует и утихнет, - удалится, спрячется назад в свою нору.

Но что особенно страшно - это взрыпад! Примчится, взметнется пламенем, взорвется, зажжет штольню, разрушит своды, забросает шурфы, обвалит землю, превратит людей в прах.

Кто зарабатывает себе на хлеб под землей, тот никогда не знает, где ему суждено встретиться с тем или другим призраком.

Тайна взрыпада еще никем не разгадана. Считают, что он возникает от соприкосновения водорода с кислородом свободного воздуха.

Ну, а гретану одной лишь искры достаточно, чтобы стать взрыпадом. Стоит только кому-то легкомысленно приоткрыть лампочку Дэви, в шутку делая вид, будто он закуривает трубку, и вокруг забушует вулкан.

Одинокий лодочник с возрастающей тревогой следил, как воздух вокруг него все больше густеет, как бы превращаясь в туман, и принимает опаловый оттенок.

Он не стал дожидаться, пока вода достигнет высшей точки.

Вдоль пещеры по стене тянулся узкий выступ. Когда человек подплыл к нижнему его краю, он выпрыгнул из лодки, подтащил ее за собой на цепи и привязал к железному крюку, торчащему в другом выступе, а сам побежал вдоль стены пещеры. В одном месте перед ним оказался низкий ход, закрытый тяжелой железной дверью, - он распахнул ее, а затем аккуратно прикрыл за собой.

Подземный ход вел в штольни. В толще каменного угля были прорублены узкие аккуратные проходы, от которых шли боковые штреки, а в них полуобнаженные люди стучали острыми кайлами, отбивая куски черного пласта.

Кроме монотонного стука, ничего не было слышно. В каменноугольных шахтах не звучат ни песни, ни шутки, не раздается здесь даже обычное шахтерское приветствие: «Счастливо подняться!» Да и какое тут может быть счастье? Разве что - злосчастье.

Рты у всех рабочих были завязаны плотными платками, через которые они дышали.

В некоторых штреках угольный слой, зажатый двумя сланцевыми пластами, был так неглубок, что рабочие отбивали над собой кайлами пачки, лежа навзничь; так, ползком, они продвигались вперед, а груженные углем санки толкали перед собой.

Явившийся из пещеры мужчина ничем не отличался от рабочих: одежда его была так же, как у них, запачкана углем, руки были так же грубы, он так же, как они, ходил с кайлом и молотком, но его все узнавали. И, пока он шел по галерее, каждый шахтер, мимо которого он проходил, на минуту прекращал работу, опускал кайло и коротко шептал: «В шахте гретан».

«Бог нас не оставит!» - слышалось в ответ.

Каждый идущий навстречу забойщик, саночник - все повторяли эту тревожную фразу: «В шахте гретан».

Газ и на самом деле наполнял шахту. И все эти люди, которые спокойно расхаживали по штольням, стучали кайлами, возили тачки, были в когтях у верной смерти, словно осужденные в камере смертников. Газ, который давил им грудь, чей запах они ощущали, газ, заставлявший их лампы гореть необычным пламенем, достававшим до самого верха проволочной сетки, был дыханием смерти; достаточно одной искры - и все, кто сейчас жив, станут трупами, будут погребены, а наверху, над их головами, зарыдают сотни вдов и сирот. В лампочках Дэви полыхало яркое пламя, сквозь него просвечивал фитиль, словно раскаленный докрасна кусок угля: такое пламя означает смертельную опасность, его сдерживает только проволочная сетка (тюрьма для огня); и проволока тоже раскалилась докрасна, но все же держала в плену дух огня, как перстень царя Соломона - демона.

А шахтеры все так же спокойно ходили по штольням и, наступая на ноги ангелам смерти, продолжали трудиться, как и те, кто под лучами божьего солнца на благоухающих лугах косит свежую траву.

Человек, расхаживавший среди них, был владельцем этой шахты.

Звали его Иван Беренд.

Он был и штейгером, и директором, и горным инженером, и счетоводом-казначеем - все сочетал в одном лице.

Дел у него было много.

Неплохая все-таки поговорка: «Коли надо, сделай сам, а не надо, доверь другому!»

Когда шахтеры видят, что работодатель проливает пот с ними вместе, - это закаляет их души.

И если шахта наполнялась опасным газом, с уст ее владельца раздавалось такое же предостережение встречным, какое повторяли рабочие: «В шахте гретан!» Они видели, что их жизнь и свою жизнь хозяин ценит одинаково.

Шахтовладелец не убегал, почувствовав опасность. Спокойно, хладнокровно он отдавал распоряжения: пустить воздушный насос, изменить температуру в штольне; приказывал рабочим сменять друг друга не каждые шесть часов, а через три часа; садился в мешок из буйволовой кожи, спускался в шахтный колодец и сам проверял, не опасны ли новые разработки. Железной слегой ворошил угольную труху - не пропрела ли? Не забродила ли в ней серная кислота - это может привести к самовозгоранию. Когда внизу заработал вентилятор, а вверху на поверхности земли воздушный насос, хозяин сам стал возле анемометра - изящной, маленькой машинки вроде детской вертушки; крылья ее из тонких листочков сусального золота, ось вращается на рубинах, а диск приводит в движение сто-зубчатое колесо. Вращение колеса показывает, как сильна тяга в штольне. Она не должна быть ни сильнее, ни слабее движения гретана - за этим следил сам владелец. А отдав все распоряжения, сам все проверив, подождав, пока не закончат намеченные им работы, он последним поднялся в клети на свет божий.

Свет божий? Да где ж он тут?

В долину Бонда солнечный свет обычно не проникал. Но отчего?

Оттого, что она вечно была окутана облаками густого дыма.

Это был черный пейзаж, написанный копотью.

Дороги, что вели в долину, были черны от шлака, дома черны от сыпавшейся на них сажи, леса и поля - от тонкой угольной пыли, разносимой ветром с гигантских холмов из каменного угля, который сваливали со скрипучих тачек, складывали высокими конусами, а оттуда лопатами снова нагружали на телеги; и все мужчины и женщины, трудившиеся на этих работах, были черны от копоти. И если бы в ближних лесах водились птицы, то и они, вероятно, тоже были бы черными.

Каменноугольная шахта, обложенная снаружи глыбами угля, сверкающего металлическим блеском, находилась на пологом склоне холма, переходившего постепенно в нагорье, на котором вдали виднелись башни господского замка. Они-то были черны лишь от времени.

А к подножью склона подступала долина, на дне которой находились коксовые установки. Это была группа громоздких строений с четырьмя большими трубами. Днем и ночью трубы извергали дым - то белый, то черный. Там из угля удаляли серу; только после этого его можно было использовать для плавки руды.

Дело в том, что одним из главных потребителей угольной шахты был металлургический завод, работавший на склоне соседней горы. Этот завод дымил сразу пятью трубами. Когда из его труб шел белый дым, над коксовальными установками клубился черный, и наоборот. Они окутывали долину неподвижными тяжелыми облаками, и даже солнечные лучи, пробиваясь сквозь их толщу, становились грязно-бурыми. С заводского двора под гору низвергался ржаво-красный поток, а из угольной шахты вытекал черный, как чернила. В долине оба они сливались в одно русло и бежали дальше вместе. Некоторое время ржаво-красный пытался бороться с черным, потом сдавался, и в конце концов через черные леса и поля победоносно мчался черный поток.

Да, печальный это пейзаж, особенно если глядеть на него с мыслью, что здесь тебе придется одиноко и безрадостно провести лучшие молодые годы.

Когда Иван Беренд вылез из-под земли на поверхность, сердце его не забилось быстрее.

Не все ли ему равно, где находиться?

Внизу был рудничный газ, вверху сернистый дым. Там, внизу, были черные угольные своды, тут, вверху, темный небосвод. И люди те же самые - что внизу, что вверху.

Был вечер поздней осени. Солнце уже зашло; за дальним замком облака на закатном небе немного раздвинулись, и меж линией горизонта и кромкой облака лучился золотисто-красный свет. Черные башни древнего замка еще резче выделялись на небе, озаренном закатом, а печи коксовальных установок, уступы горных лесов и глыбы угольных холмов казались покрытыми золотой эмалью. Небесная фея вышила на черном пейзаже золотую кайму.

Рабочие окончили дневную смену. Группами спешили домой откатчицы - женщины и девушки. Кто-то из них запел. Словацкую народную песню. Что-то похожее на романс. Мать отдает дочь замуж и, прощаясь с ней, вспоминает ее детские годы:

Когда я тебя причесывала,
Прядки шелковой не дернула.
Умывала дитя милое,
Целовала - не бранила я.

Песня была грустной, меланхоличной, как большая часть словацких песен, словно сочиняют их, обливаясь слезами.

А голос, который пел ее, был красивым, звонким, полным чувства.

Иван вдруг заметил, что стоит и прислушивается к печальной песне. Так он слушал, пока она не затихла, затерявшись где-то между домами.

И в эту минуту ему показалось, что все же есть какая-то разница между жизнью под землей и на земле!

Песня отзвучала, облако заслонило тонкую полоску вечерней зари, и теперь пейзаж стал по-настоящему черным. Ни звезд не было видно, ни белых домов. Только светились окна завода, словно дивные зоркие, огненные глаза ночи, и дым, валивший из труб калильных печей, разрисовывал небо теперь уже бледно-желтыми клубами.


Назад  | Содержание |  Вперед


Hosted by uCoz